К литературному Олимпу

Алексей Кошкин, выпускник 1998 года

Поворот

(Дневник мыслей)

Увертюра «Гаудеамуса»

Все тонет в фарисействе

Б.Пастернак

Я сбросил в море пятьсот первый булыжник,

Дно умощая к дороге в бездну…

Был у меня помощник-приятель, книжник;

Тесал он камни по форме и весу.

Книжник этот был скверный зазнайка:

Все возможное делал он, чтоб люди топились.

В его бытии была полка циркуляров и нагайка;

Последняя более для декора на полке пылилась.

О, мой старый приятель, Учитель народа,

И подвижник, кого и чего неизвестно.

За какую-то тысячу лет превратить Моисея в лозохода

Стало б самому лютому ангелу лестно!

Взять, поставить тебя надо мною:

Кто великое сие промыслил?

При мерном течении поры за порою

Это, сам я, - глупец, ведь тебя возвысил.

Ты стоишь и молчишь, саддукей железный,

Взвесив тысяча шестой булыжник по формуляру.

Мне б, учитель, твою прилежность

Времени б не хватило моему тротуару!

Изредка покошусь на весы твои взглядом:

Там, на жидкокристкаллическом индикаторе

буквы мелькают,

Нос мне щипет от слов тех смрада.

Там, где гомойотермность всех от смерти спасает

В мире там, где бесценна хламидомонада.

В том, где вольвокс в колонии нас предвещает:

Здесь найду им я мысли усладу?

Ну, а что, если света здесь не бывает?

Вот – подал ты мне тысячастопятый булыжник,

Сам, на дно, тревожась, о функции «память»,

И вдруг почему-то вспомнил себе я – мотыжник,

В те времена, когда ходил я славить.

Вот, снарядившись в путь за копейкой,

При этом ценность ее не осознавая,

Прилепился своею спиною клейкой

К тебе, истуканному книжнику, воззывая.

Ты, видно, чем-то прельстил меня,

может терпеньем,

Может тем, что тебе уже ничего не надо,

И с тех пор мы пытаемся сварить

каменное варенье

На тот случай, если нашему миру станет

угрожать осада.

Что-то подсказывало мне, что время проходит,

А что, если не уловлю я копейки?

Сразу в чане песка варенье забродит,

Вот ведь: газом и пылью покурочит стенку

Это, между прочим, всегда так происходит.

14.07.98

01: = ночь

Magistra vitae *

Живя по воле случая и дня,

Все время уставал я отчего-то:

То от тепла и дыма, от огня,

То холод к жизни отбивал охоту.

Иначе жизни я себе не представлял,

Не видел тени мысли вне урока, -

Я силы понапрасну распалял,

Гния служакой желчного протока.

Мне сон один по сорок восемь раз

Являлся в закостнелом одноличьи:

Меня он вымотал, как сорок семь проказ;

И вот вконец сгноил мое обличье.

Но жить без мысли долго я не стал,

Я напоил себя другою блажью:

Свой мозг я злым страданьем напитал, -

Чернильной ручкою ваял я Эрмитажи.

16.07.98

* Учительница жизни (Ред.) об истории (лат.)

Поверхность

Вредное зеркало полуслепое,

Искаженное чьими-то кривыми руками…

Как королева, глядя на язык свой в заливное, -

Со смеху валятся люди, расстаются с портками.

Искаженное, надменное, наигранное счастье,

Как порция калийцеен от Бомарше Огюстэна:

Дескать, над собой смеющихся, уйдут напасти;

Периода Сальери и Моцарта изрек Авиценна!

Пригласить бы тех, зрящих себя выпукло,

На пьяное возлежание к центуриону,

И стали бы сразу от зла вы пухлы,

Тщеславия вашего дрянь не приснится

Наполеону!

Вы, все, тешащие поверхность свою усладой,

Иль утробу свою спиртом древесным, -

Очень сложно восстать от похмельной награды.

Позаботься о смысле, мир мещанский и

мелкопоместный.

Опомнись, возлежащий, хулящий отражение,

Не искажай лица отца твоего и матери,

Возрыдай о греховности твоей, силам высшим

во утешение,

Стол трапезы твоей очисти постом –

белой скатертью.

16.07.98

23:=

Пьяный сказочник

Земные потолки из первоцветья

В январь привносят золота тепло.

Как будто вместо буквы междометье,

А может быть и это хорошо?

Из междометий слово не составишь,

Хотя бы потолок беленым был,

И пусть в состав зеленый яд добавишь:

Все ж серый волк тебя прелестней выл!

И ты с волками вой на полнолунье

(Не в плане недозволенности, зла), -

Пусть будет мысль трещеткой-топотуньей:

Чтоб горе просто жизнью назвала!

Ты разбавлял труху сусманным скипидаром,

Ты сам – червяк, за серость кирпича

Ты мысль продал, и, правильно, что даром:

Как куль навоза скинул ты с плеча!

От записей спиртово-перегретых

На треках след от гелия ядра,

Виднеется гора Путей всепетых

От центра лицемерия добра.

От «Социума» выйдя на «тропинку»

Все ж дальше «колобка» ты не ушел!

Лисой поеден был ты на поминках

По тем из стаи, кто за лес зашел.

Где «бабушка и дедушка» – трухлявость,

Где «волк, медведь и заяц» – Серый Дом.

Прошла ли эта глупенькая шалость,

Укушенному зверем – подлецом!

Ты с мрежью* поднялся до берега-погоста

И, к радости, не обнаружил ты улов:

Как побратавшись с трезвости форпостом,

В уничижении своих восьми голов!

Купаясь в восклицаниях и буквах,

Ты отошел от лепетанья междометий,

В словах одетый, будто осень в клюквах, -

Несешь ты мысль, которой три тысячелетья.

* мрежь – сеть (слав.)

Утверждение

Я – обрывок контекста

Прошлой тысячи лет;

Не нашел свое место,

Не создал свой завет.

Я направленно в пропасть

Устремлю свой полет,

И отломится лопасть,

Из глубин воззовет.

Подпоясан я нитью,

Что сплели из песка,

Обзавелся я прытью

Безо льда и катка.

Я – не буква из текста

Про веселье и взлет, -

Мой герой – он из теста:

Света он не несет!

Мне прибавится пыла

От огня из печи;

Где добро, чтоб закрыло

Пепел мой от бахчи?

Где мой принцип надежды

И доктрина любви? –

Вер догматик – невежда,

В куль свой душ налови!

Зло и грязь в моей жизни,

Мрак и вой в темноте:

В поросячьей отчизне

Кровь кипит на плите.

Эпикур мне учитель,

Но не в нем мне светло:

Он - мой тайный мучитель,

Как в зубах помело!

От его злых напутствий

Поношение видится мне:

Поросята пасутся

Со мной в грязи наравне!

Лёд вино заморозил

Грязь в душе навека:

Скрип бесовских полозьев

Искрой мечет строка.

Кто я? Зло или бездна?

Иль ошибка в пути? –

Искупить зло болезнью!

Путь свой скорбный пройти!

21:05 20-24. 09.98

Нить

В кротком шелесте добра,

В умном лепете душевном –

Там живи, душа моя,

Позабудь свой гроб плачевный.

Я пишу свои слова

В темноте и мраке черном:

Зло, как сорная трава, -

Похищают душу воры.

Хоть за тысячи минут

Иль за тысячи столетий,

Пред глазами пробегут

Вихри злобные и ветры.

К нам нашествие из тьмы

Полчищ бедствия, из мрака,

Как свобода из тюрьмы,

Чистота из мглы барака, –

Так добра и зла война

И борьба с оплотом горя, -

Здесь живет и Русь – страна, -

Без борьбы не встретив зори.

Ты растишь меня земля –

Корень, Родина, свобода…

Для растения – поля,

Боль, любовь и скорбь народа.

23:49 12.12.98

Прощание

Оставь меня рыдать во тьме холодной…

Пусть ум погибнет мой – мне все-равно!

Ведь слезы – пища для души моей голодной,

Израненной, избитой, словно решето.

Я не жалею сам себя – не в этом дело, -

Меня не понимать гораздо проще всем.

Я лишь спасти хочу все то, что уцелело

От действия на сердце злобных теорем:

Тех ложных истин злое празднословье,

Всех, утверждавших в человеке ложь,

Что соблюдал я непреложно в слове,

В делах и мыслях, в шутку и всерьез.

Оставь меня рыдать за злобу будней,

За всех отступников и всех плененных злом…

Нет, этот плач – не рой слезинок скудных –

Он для души ранимой на Голгофу путь с Крестом.

22.11.98

Путник

Я стою у края дороги…

Хоть другого мне края

Вовек не видать. –

Я шагну в направление

Тихой свободы, -

Той, что будет меня

От уныния злого спасать.

Буду мучиться глиняной грязью,

Соскользну я с пути и в кювет угожу,

Но вскарабкаюсь снова,

А может, и дважды,

Но до края другого

Я слово свое вам скажу!

Я оставлю всю тленность,

Всю грязь – злобу века:

Все «стремление ввысь» –

Что, по сути, - направленность в зло…

Перестану печалиться об упреках,

Что принять мне от всех повезло.

Звательный падеж

Я в жизни своей понимаю все меньше и меньше:

От смерти своей веселей и отраднее мне…

Подумают люди: мол, на самоубийстве помешан, -

Не правы они, хоть въезжают в звезду на коне!

Люблю в этой жизни я боль испытанья и холод,

И чту я любовь и добро – покаяния свет.

Не сбить меня с толку, что плотью и мыслию молод;

Ведь нужно всегда находить на вопросы ответ!

Мне жалко того, кто себя непрестанно жалеет;

Мне скучно с таким, кто себя завсегда веселит.

Лечения ищет лишь тот, кто душою болеет:

Бесчувственный камень – ведь он никогда не болит.

Лишь брызги и пар, и смолы высмердевшей страданье,

От зол моих мыслю я страхи и вечную тьму, -

Туда привели грязных помыслов груды желаний,

Но я исхожденье из сора и радость приму!

Темно вам, темно… Но не видите тьмы вы упорно, -

Хотите во тьме этой жить сыто, праздно, тепло;

Меня не увидите вы хоть на башне водонапорной, -

Ведь сердце мое той же пакостью затекло.

Я в жизни своей понимаю все меньше и меньше, –

И здесь «лучше меньше да лучше» никак не сказать!

Мной честь и хвала, воздается страданий всех терни прошедшим.

Мне задано: «Medice, curete ipsum»* в дневник записать.

* «Medice, curete ipsum” – Врач, исцели себя сам.

Нашедший

Жилище мое среди чащи лесной,

Вдали от глухого и праздного мира.

Мой Праздник приходит лишь рано весной,

О нем и поет моя томная лира.

Затишье мое помогает услышать пение

На струнах души и в голосе мудрости, -

Здесь можно спастись от душевного злого затмения

Иль прочь уйти от разрухи, созданной глупостью.

Пристанище скорбной, израненной, грешной душе моей,

Не сразу нашел я тебя, мой мир средь войн:

Прошел до тебя я тысячу миль и полей,

Но выстрадать, странствуя, смог я покой.

4.12.98

Шторм

А он - мятежный просит бури…

М.Ю.Лермонтов

Мой кошелек в Венеции оставлен,

Корабль мой не проплыл сквозь риф,

На мой покой штормящий ад направлен,

Я на секунду в мысли не калиф…

В своей душе не разобрался я доселе, -

Хоть раздобыть по молю был готов:

Как маятник представились качели,

Протяжной лентой – лабиринт из слов.

Холодной смерти злое дуновенье

Костер раздует: в нем сгорит весна,

Но Свет подарит всем преображенье –

То, в чем отрада жизни допоздна!

Здесь кошелек оставленный не нужен –

Взамен его ты сердце обретешь,

И штормом злым не будешь ты простужен:

Сокровищ вечных царство соберешь!

За рифовым каминно-теплым морем,

Там, где заоблачного детства светлый сад,

Встречает сердце чистым испытаньем зори

И дарит словом – сладость, в зное – плащ прохлад.

00:11 16.12.98

Ключ

Я – начальник глубокой пещеры…

От подземного блеска вселеннего,

До заката на бисерном фоне химеры –

Все в блистаниях камня бесценного!

Я – хранитель всепрочного химии зодчества,

Архивариус стопроцентной ценности –

Мне возможно проникнуть внутрь камневодства

И узнать существо блесков драгоценности.

Нам великих пещер не видна череда, -

А хотелось бы к ним подступиться:

Поиск золота жизни – вот наша судьба, -

Камни, дайте сквозь вас нам пробиться!

Мы хотим холодеть, разбиваясь о лед,

Иль тонуть в хрустале закипевшем, -

Составлением денег для прав и свобод

Наша жизнь занимается спешно.

Стройный, праздничный, весенний

Мир в предгорном звоне луга!

В нем за миг идет забвенье,

За секунду – возрожденье

даже после хода плуга.

Сколь велико ты, творенье,

Сколь премудро и красиво, -

Здесь – Творца благоволенье

И хваление на диво!

Мы подходим к дражайшим селеньям –

Там весь мир из золота и камней.

Нас несет туда наших душ наводненье:

Золотая скала…маловата, что ж дальше за ней.

Дальше – больше: топазы и платина;

И алмазов великие россыпи, -

Не иссохнет веселия вечного братина!

Атакуйте ж богатств свободные подступы.

Для чего вам сражаться за то,

Что всегда от рождения было вашим.

Вам – всего драгоценного царства тепло –

То предстало пред солнцем погасшим.

Я – единственно верный наставник, -

Надеваю вам гордые цепи из злата,

Это – нашего царства порядок уставный -

Без него не видать вам восхода-заката.

Что же делать нам, заброшенным,

В эти смертные темницы?

Злобной ношей перекошены

Наши жаждущие лица, -

Мы томимся здесь пустынею,

Мы без вод и тени бродим:

Наш язык с гортанью пыльною

Слипся так, что звуки не исходят!

Струны нашей души пропоют нам о том,

Что на белом свету просто жизнью зовется.

Здесь – блистанье золота вечных хором, -

Холодящий ручей сквозь его не пробьется!

Я воззвание слышу из темных пещер

Всех опутанных вражьим плененьем, -

Они жаждут спасенья: стихов их размер,

Как слеза, сокрушит всех камней наважденье!

Здесь Всевышнего перст вдохновит тот ручей,

Ключ, размывший и мой каземат до развалин,

Крепче каяться будете: срам-казначей

Зла хранителя в бездну повалит!

Из горячей скалы, что в стране злых оков,

Заструился холодный источник…

Просвещает он ночи замерзший покров,

Он надежду всем дарит сияньем восточным.

И исходят из сумрака толпы людей,

Преклоняют колени пред милостью свыше –

Посрамлен был «хозяин дражайших камней»,

Ветер вольный седины премудрого старца колышет:

«Вы пришли в этот мир, разорвав тьму оков –

Встретьте утро вы пеньем весеннего луга,

Прославляйте Творца, просветившего темный покров,

Здесь взывания вашего к Милости Вышней заслуга!

Расходитесь теперь вы по всем городам,

И людей от уныний и скорбей спасайте –

Над всем сказано странствовать за дни по годам,

Лишь всегда вы хваленье Творцу воздавайте!»

К литературному Олимпу

Надежда Назарова, 11-а класс

“Сон разума рождает чудовищ…”

(Ф.Гойя)

- Вась, Она опять глядит, - прохрипел Михаил.

Да Вася и сам уже заметил: он, как обычно, сжался в комок, и казалось, что стал меньше раза в три.

Никто из них не договаривался называть это нечто. «Она». Почему-то в представлениях у обоих мужчин это существо было не «Он», не «Оно», а именно «Она».

Она каждую ночь была такой: бесстрастный зеленый глаз в самом темном углу комнаты. Чей это глаз, они не знали, почему он появлялся в углу – тем более. Он не имел ни век, ни лица, где бы он мог располагаться, ни пары себе. Это было лишь белое глазное яблоко с зеленой радужкой и узким зрачком. В Ее взгляде не было смысла: он не был ни добрым, ни злым, ни тупым, ни глубоким – никаким другим. Он просто был. Она появлялась на пороге ночи и исчезала с первыми лучами рассвета.

* * *

Михаил и Василий одновременно с облегчением вздохнули: ночь кончилась, Она убралась восвояси.

* * *

- Ну, как, Виктор Петрович, утренний обход? В девятой палате ночью опять гостил глаз?

- Да, Мариночка. Прямо и не знаю, что делать. Они лечатся у нас уже семь лет. И эти семь лет каждую ночь оба они видят одно и то же: глаз без век, лица и второго глаза, смотрящий на них из темного угла. Они видят это и вместе и по-отдельности. Что мы только не пробовали: и пичкали снотворным, и расселяли в разные палаты, и приставляли к ним сиделок. Ничего не помогает: снотворное не действует, в других палатах они лишь мешают спать пациентам, сиделки тоже не могут их успокоить. Странно, что одна галлюцинация появилась у двух ничем не связанных мужчин и продолжает их обоих преследовать более семи лет.

* * *

- Миш, почему именно мы?.. За что нам с тобой такое наказание?

- Да, Вася. Хоть бы понятно было, чего она хочет. Смотрит просто в никуда – и всё. Помнишь, я пытался говорить с ней, и она перевела взгляд на меня. Тогда я чуть в обморок не упал от ужаса и тоски. Пусть уж лучше смотрит, как всегда, в одну точку, но не на нас. Господи, как тяжело смотреть ей в глаза… то есть в Глаз. Какое-то очень тягостное, непонятное чувство. Долго ли нам мучиться? Я скоро сойду с ума.

- А у тебя не закрадывается подозрение, что уже сошёл? Ты разве не помнишь надписи на этом здании: «Психиатрическая лечебница»?

* * *

- Присаживайтесь, Екатерина Васильевна. На что жалуетесь?

- Мне третью неделю каждую ночь видится одно и то же: зеленый глаз без век, без лица, без второго глаза. Я думала, что это от переутомления, или от стрессов, или оттого, что я часто смотрю фильмы ужасов. Я взяла отпуск, уехала отдыхать на дачу: на природу, где нет ни телевизора, ни надоедливого начальника. И все равно этот глаз, - она всхлипнула, - появляется каждую ночь в самом темном углу комнаты и смотрит… Непонятно, чего Он хочет, почему Он появляется, что я сделала… - она разрыдалась.

-Успокойтесь, голубушка, - доктор дал ей стакан воды и таблетку валерианки.

Пока женщина приходила в себя, он позвонил Виктору Петровичу, главврачу психиатрической больницы № 5.

- Это я. Помните, некоторое время назад Вы мне рассказывали историю болезни двух ваших пациентов. Им каждую ночь виделся глаз. Они до сих пор у вас лечатся?

- Да. И мне порой, кажется, что они проведут тут остаток своей жизни. У них странная групповая галлюцинация. Даже самые сильнодействующие методы лечения не приводят ни к каким результатам…

- Виктор Петрович, у меня для Вас есть интересная новость…

* * *

В семь часов утра в палату № 9 ввели женщину. Она была невысокого роста, с хорошей фигурой. На ее миловидном лице лежала тень бессонницы: темные мешки под глазами, резко выделяющиеся морщинки, уголки губ и глаз опущены вниз. Нервным взглядом она обвела палату и двух мужчин, каждый из которых сидел на кровати, сжавшись в комок. «Как курицы на насесте», - подумала она. За ее спиной с шумом захлопнулась дверь. Мужчины смотрели на нее вопросительно.

- Катя, - представилась женщина.

- Михаил, - отозвался один из мужчин, - а он Василий.

* * *

В три часа дня врач зашел в девятую палату. Василий по-прежнему сидел на кровати, а Михаил и Катя что-то бурно обсуждали.

- Ну, как дела? – спросил он.

Катя и Михаил продолжали громко разговаривать и размахивать руками; они будто не замечали доктора. Василий флегматично отозвался из своего угла:

- Они уже несколько часов так сидят. Они говорят, что влюбились друг в друга с первого взгляда или нечто в этом роде. Но, во всяком случае, они уже не хотят расставаться.

Мужчина и женщина как по команде повернулись к доктору:

- А, здравствуйте, Виктор Петрович. Вы не в курсе: можно ли жениться пациентам психиатрической больницы?

* * *

Темнота заглянула в окна. Вася залез под одеяло, и его прошибала крупная дрожь. Михаил и Катерина сидели, обнявшись на кровати и, как завороженные, смотрели в самый темный угол.

- Он появится с минуты на минуту, – чуть слышно прошептала она.

- Да, Она всегда появляется в это время.

Вот на стене по миллиметру стал появляться… нет, не один, а два зеленых глаза, без век и лица. И только они полностью материализовались, в воздухе на миг, очерченное огненными линиями, возникло лицо странного существа. Зеленые глаза, нашедшие своего хозяина, вспыхнули радостью, и видение исчезло.

* * *

Всех троих выписали из лечебницы через несколько дней, и никогда больше не тревожил ни одного из них странный зеленый глаз.

Михаил и Катерина поженились и были счастливы. У них родилась дочь Альбина. Но они ее не очень любили: не по годам серьезная и молчаливая, она часто странно смотрела на них, без злобы, без любви, без радости, без мудрости и без смысла. Смотрела на них своими большими зелеными глазами…

Плагиат

“Тут что-то лежит, я чую, что тут есть что-то”, - пробормотал безобразный карлик, сунув свой длинный нос в урну. Он вынул оттуда своими крючковатыми пальцами несколько небольших клочков бумаги, разгладил их и сложил вместе. “Да, да!” – радостно захрипел он, - “Я никогда не умру, я всегда буду жить!” И на глазах у стайки изумленных воробьев чудовище превратилось в молодого красавца.

* * *

“Что же рифмуется с этим чертовым словом? Какая же тут может быть рифма?” - Ему казалось, что люди всего мира окружили его, зная заветное слово. И они кричат его поэту, но он не слышит: он накрыт колбой из толстого зеленого стекла. Лица людей искажены, а он мечется от стенки к стенке в суетном порыве разобрать что-либо.

Ведь без этого слова получается так чудесно: это стихотворение должно, оно просто обязано помочь сотням людей, ищущих истину. Он должен, должен донести до них… Но без этого слова стихотворение теряет смысл.

Нервы на пределе. Отчаянье: “Может, это все не так важно, а все заурядно и известно всем?” – острый буравчик впивается в мозг. И вот стихотворение уже лежит, разорванное в урне рядом со скамейкой. Поспешные шаги глухо отдаются в аллеях темного парка.

* * *

Молодой черноглазый красавец с достоинством шел по улицам провинциального городка. Женщины посмелее с интересом оглядывались на него, а поскромнее прятали мечтательные взгляды в облака ресниц.

Он никуда не спешил, он знал, что успеет, как успевал уже десятки столетий. И теперь, когда новая частица его жизни у него в руках, он будет молодым и красивым, он будет наслаждаться жизнью.

Он спросил прохожего, как пройти в редакцию главной газеты городка. С трудом разобравшись в сбивчивых объяснениях местного жителя, он направился прямиком к зданию редакции.

* * *

“Что же мне делать? Зачем же я вспылил тогда? Ну переделал бы что-нибудь…” – думал поэт, в очередной раз перерывая содержимое урны. “Зря я доверил свои мысли бумаге. Надо было хоть что-нибудь запомнить. С чего же я начал?” И он опять сел на скамейку и стал вспоминать ту ситуацию, когда писал он свое злополучное стихотворение: “По-моему, я выкинул клочки в урну. Куда же оно могло деться? Ну, куда же?!” Поэт затрясся в беззвучной истерике.

* * *

Это стихотворение было смыслом его жизни. С раннего детства идея его блуждала в закоулках ума поэта, являлась во снах в виде неясных образов. Он знал, что в один прекрасный день он полностью расшифрует ЭТО и создаст НЕЧТО, которое даст ответ многим людям. И вот сегодня он был ближе всего к ИСТИНЕ. Ему осталось лишь слово… Зря он погорячился. Поэт чувствовал себя опустошенным.

* * *

Красавец приблизился к невзрачной секретарше редактора и вкрадчиво заглянул ей в глаза.

- Простите, но он правда сейчас не может принять Вас, - уже мягче ответила она.

- Нет, я уверен, что он МОЖЕТ и ДОЛЖЕН. Это очень важно. Я принес бесценные материалы для вашей газеты.

- Что за шум? – из двери выглянул склонный к полноте мужчина средних лет.

- Этот молодой человек рвется к Вам уже 15 минут, - ответила секретарша.

Редактор уже хотел грозно выкрикнуть, что он занят, но не смог, взглянув в глаза странного визитера. Он почувствовал, что просто обязан поговорить с ним.

Проходите за мной.

* * *

- У Вас есть что-то для меня?

- Стихотворение, которое я хотел бы поместить в завтрашнем номере вашей газеты.

- В завтрашнем?! – лицо редактора побагровело, ноздри заколыхались. Такой наглости он не ожидал: люди, хотевшие напечатать свои произведения в газете, по полгода ждали аудиенции в его кабинете, потом их работы пылились на редакторской полке и только потом они попадали в газету.

Но, взглянув в глаза молодому человеку, редактор решил прочитать сразу.

- Великолепно! Блестяще! Да, это стоит напечатать! Ваше стихотворение станет гвоздем номера! Рейтинг моей газеты возрастет! Какой гонорар Вас устроит?

- Мне не нужны деньги. Главное, чтобы произведение появилось в завтрашнем утреннем номере.

- По рукам.

* * *

Поэт с трудом раскрыл глаза. Его тело ныло. Осмотревшись, он понял, что провел ночь в парке на твердой деревянной скамейке. Он не помнил, почему остался здесь, может от пережитого накануне потрясения… Впрочем, больше ничего не важно… Он встал и, пошатываясь, вышел из парка. А маленький городок уже гудел, просыпаясь.

“Народ сегодня чем-то озабочен”, - автоматически подметил поэт, наблюдая группочки взволнованных людей, которыми была запружена улица.

Поэт брел, безразлично поглядывая по сторонам. Он был раздавлен: глупый, он разрушил мечту собственными руками. Вдруг резкая боль в плече. “Извините…” Ой, где-то я его видел… Ах да, мы с ним учились вместе.

- Привет.

- Привет. Ты знаешь, что случилось сегодня! Событие! Гениальное стихотворение появилось в сегодняшней газете. На, держи. Оцени, ты же поэт.

Безучастный взгляд скользит по строчкам. Но что это?

- Это же мое стихотворение! Погоди-ка, подпись… Кто это такой?! Наверное он достал черновик из урны. Тут не хватает последнего четверостишия.

- Э-э, приятель, да ты совсем с разумом поссорился. Ты всегда был неудачником, а сейчас присваиваешь чужое творение, - мужчина повертел пальцем у виска, махнул на поэта рукой и растворился в толпе.

* * *

Он был в отчаянье. Он метался, кричал, плакал, стучал головой об стену. Под утро он пришел в себя и решил, что пойдет в редакцию газеты.

* * *

- Это профессиональная тайна. Я не могу сказать Вам его адрес.

- Но я прошу Вас. Хотите я встану на колени? – поэт бухнулся на пол и разрыдался.

- Ну хорошо, хорошо, успокойтесь…

* * *

“Да, вот эта улица, дом, подъезд. Что-то все очень знакомо, будто я уже был здесь”. – Поэт понял, что стоит у дверей собственной квартиры. Но он был настолько утомлен, чтобы удивиться, возмутиться, испугаться.

* * *

… Дверь не заперта. Комнаты пусты. А в самой дальней, где в беспорядке возвышаются стопки книг, груды кассет, пачки бумаги, сидит на старинном бабушкином кресле молодой черноволосый красавец.

- Ты кто? – спросил поэт.

- Я – поэт.

- Почему ты?

- Потому что ты сейчас умрешь, а я останусь здесь. Ты закончился и начался я. Твое недописанное стихотворение напечатал я, и это дало мне жизнь. Века, тысячелетия! Я подбираю ваши недодуманные идеи, мысли, произведения. Вы, глупые мечтатели-творцы, думая, что создали нечто заурядное, забываете про них, выкидываете. Вы тщеславно считаете, что создадите лучше, но это были ваши лучшие, последние!.. А я питаюсь ими, питаюсь их славой, молодею, живу! А вы, глупцы, все множитесь, и множатся ваши недодуманные мысли, поэтому я буду жить вечно!

А ты, поэт, ты – единственный из сотен - начал меня разыскивать, а теперь поплатишься жизнью. Но сегодня у меня хорошее настроение, и я хочу позабавиться. Допиши свое стихотворение.

- Что же мне будет за это?

- Не знаю еще, не придумал. Но это твой последний шанс.

- Я согласен.

- Даю тебе час.

* * *

Безразлично тикают ходики, отмеряя последние минуты.

- Ну, что же ты? – юноша с издевкой обратился к поэту и злобно рассмеялся.

- Осталось еще три минуты!

Но черный продолжал хохотать. Поэт обвел взглядом комнату, мысленно прощаясь с ней. И вдруг его взгляд остановился на зеркале. Там, где должен был отразиться прекрасный юноша, извивался и брызгал слюной безобразный карлик. “Взгляни в суть вещей”, - молнией пронеслась мысль. И сразу же в сознании возникло СЛОВО. Все встало на свои места. Поэт закричал, запел его, и, казалось, весь мир вторит ему. А смех юноши сорвался в хрип, на стон. Его лицо темнело, съеживалось, пальцы скрючивались. Он весь уменьшался в размерах. И вот перед поэтом безобразный карлик.

- Ты не последний! Я буду жить вечно! – взвизгнул он и опрометью выскочил из комнаты.

Декабрь ’98

Очарованный странник

Борису Викторовичу…

В мире идет очарованный странник…

Где и когда начался его путь?

Кто он? Какого он Бога избранник?

Где и когда сможет он отдохнуть?

Ищет он что? Каковы его цели?

Что он нашел? Что успел потерять?

Смысла уста уж давно онемели.

Слушая ухом, не сможешь понять.

Вслушайся сердцем – он много расскажет

О всех мечтах, что встречались в пути,

О всех словах, что сказал, он и даже

Образ свой светлый опишет любви.

Тихо попьет с тобой чаю, а после,

Имя твоё моментально забыв,

Вновь соберется к кому-нибудь в гости,

Не привязавшись и не полюбив.

Так и идет в одиночестве полном,

Меряя версты по жизни-реке.

Солнце даря, людям к свету не склонным,

Бэг за спиною и книга в руке.

* * *

Упали кудри, да на плечи

По плечам пышно рассверкались.

Мне не нужна в холодный вечер

Подруг бессмысленная жалость.

Мне надо жизнью поделиться

С родным и близким человеком,

Чтобы в глазах его напиться

Той силы, чтоб бороться с веком.

Хочу любовь свою и радость

Отдать с лихвою, без остатка,

Мои чтоб чувства отзывались

В его глазах волною шаткой.

Сегодня ты, мой милый, нужен,

А завтра будешь ты без дела.

С душой сегодня будешь дружен,

А завтра только с глупым телом.

Так выбирай, чего ты медлишь?

Пока всё четко поясняю.

Не может быть, что мне не веришь,

Не может быть, что ты не знаешь…

26 декабря 1998

* * *

Ты – чудный подарок судьбы,

О, рыцарь с глазами оленя.

Быть может, встречались мы

В день солнца прекрасный, весенний.

Признайся, ведь твой был тот щит

С алмазом на гербе фамильном.

И меч твой со свистом летит

Сразиться с противником сильным.

Нет смысла в жестокой борьбе,

Но самое главное мира

Хоть раз ощутить на себе

Лишь взор королевы турнира.

Не спросишь, вдруг любит она?

Но это тебе и неважно.

Открыта скитаньям страна,

О, светлый мой рыцарь отважный.

И будешь кричать городам

И тихо вздыхать на травинку,

Чтоб та, что милее всех дам

Тебе проронила слезинку.

Твой путь будет длиться века,

И в страшном столетье двадцатом

Невинной девы рука

Притронется с нежностью к латам.

11 января 1999

Тенистые рощи Эвтерпы

Юлия Марченко, выпускница 1998 года

Настроение

Когда весеннею порою

Находит на меня тоска,

Когда, хоть летом хоть зимою,

От дум кружится голова,

Беру я самолет бумажный.

И ветерок – пилот отважный

Несет его с собою вдаль.

(Его всегда чуть-чуть мне жаль).

Не жаль листочка из тетрадки,

Не жаль прошедшей новизны,

Мне жаль, что только без оглядки

Влюбляться научились мы.

Стихотворные переводы с английского

Кристина Розетти

Что бывает розовым?

Что бывает розовым?

Чайной розы цвет.

Что бывает красным?

Маковый букет.

Что бывает голубым?

Небо в летнюю жару.

Что бывает белым?

Лебедь гордый на пруду.

Что бывает желтое?

Груша сочная во рту.

Ну, а что зеленое?

Травка на лугу.

Что бывает фиолетовым?

Небо в летней полутьме.

Ну, а что оранжевым?

Апельсин, что нужен мне.

7.12.98

Осень

Ветры осени поют

и звенят в ветвях.

Блики лунные блестят

в спелых колосках.

Разливает нежный свет

круглая луна

На поля, долины,

рощи и дома.

Ноябрь-декабрь 1998

Ограбление банка

Действующие лица:

Парнище – молодой человек неизвестного возраста;

Его отец – по всей видимости закоренелый грабитель, с вечно угрюмым лицом и бровями, нависшими на глаза;

Работники правоохранительных органов – неизвестное ко- личество (действуют решительно, однако в основном за кулисами);

Автор - волей судьбы случайный свидетель.

Первое и последнее действие

Автор и Парнище сталкиваются на улице. У парнища за спиной большой мешок.

Автор. Здорово, Парнище!

Парнище. Ступай себе мимо!

Автор. Уж больно ты грозен, как я погляжу.

Парнище пытается уйти, но его мешок с деньгами падает.

Автор. Откуда деньжата?!

Парнище. Из банка, вестимо…

Со стороны кулис (т.е. банка) слышны трели милицейского свистка, крики и выстрелы.

Парнище. Отца, слышишь, ловят. А я убежал.

Собирает деньги и убегает, оставляя Автора в недоумении.

P.S. Стихи, использованные в произведении – авторские. И к некоему Некрасову и его произведению “Крестьянские дети” никакого отношения не имеют.

26 декабря 1997